С чего начинается родина?

Это случилось давно, почти целую жизнь тому назад. Я учился в не старших классах четвертой школы и возвращался с уроков домой по улице Чкалова. Возвращение из школы - это расслабленное движение маленького человека с ощущением бесконечности жизни, нагруженного ранцем, навстречу маминому обеду. Особенно где-нибудь в мае, когда тепло и солнечно, и ты впитываешь звуки и запахи весны, легко открываясь новым впечатлениям.

Домой я брел обычно по той стороне улицы, к которой примыкает Парк Дома офицеров. Он тогда еще оставался густо заросшим и из-за решеток ограды выглядел в зелени своей листвы немного таинственно. Днем эта сторона улицы находится в тени, а противоположная залита солнечным светом.

Там обычно мое детское внимание отвлекало роскошное здание пожарки с башней. Оно не походило на другие сооружения города, в верхней части смотровой башни была оборудована площадка, где тогда еще висел медный колокол. И разок я даже видел, как любопытный пожарник пытался в этот колокол позвонить, неумело держась при этом за язычок и недоверчиво прислушиваясь к его каким-то нездешним звукам. Но пожарка по природе своей функциональности - здание казенное, довольно далекое от приватного жития.

И вот одним весенним днем, перейдя через улицу Полины Осипенко, я впервые увидел себя на островке жилых большей частью одноэтажных домов в деревянном кружеве резьбы. И был просто очарован праздничными мелодиями народного искусства, которое так отличалось от агрессивной заурядности мира массовой застройки.

Эта резная мозаика, изящные оконные наличники, затейливые колоннады веранд, крылечки респектабельных парадных и шикарно декорированные двери под кокетливыми козырьками на ажурной железной ковке стали одним из сильнейших моих детских переживаний.

Есть, знаете, такие воспоминания, которые, единожды наполнившись радостными эмоциями, со временем не утрачивают своей остроты. Как, например, первый раз самостоятельно поехал на велосипеде по улице Анохина в районе перекрестка с улицей Бутина, где мы одно время жили и где стоял тогда прелестный Мариинский театр.

Я помню и малиновый плюш его кресел, и волшебный свет его огромной хрустальной люстры, которые навсегда стали для меня торжественным ощущением театра. (Ничего не имею против нынешнего храма драматического искусства, но и не могу избавиться от мысли, будто попадаешь в ангар). Или пломбир по 19 копеек на площади перед кинотеатром «Родина»: лето, фонтан, огромная очередь за билетами на «Неуловимых мстителей» и ожидание вестерна, в котором наши победят.

Однако в отличие от всего этого, нечаянная встреча с волшебством деревянного кружева Читы превратилась для меня в первое серьезное эстетическое, культурное и историческое переживание. Это были почти инопланетные сооружения из совсем другого мира, уже тронутые безжалостным тленом, но по-прежнему прекрасные какой-то особенной, очень человеческой красотой.

Не музейные дворцы, построенные, чтобы придавить позолоченным величием, где висят таблички «Руками не трогать», но вещественная связь с прошлым, в котором и у простых - как мы с вами - людей ценилось искусство жить, окружая себя красотой. И эту красоту можно было потрогать руками, ощутив накопленное за долгие годы тепло терпеливого дерева.

(Читинский искусствовед Елена Иманакова мне потом, уже много позже поясняла, что мы выехали из собственного дома, который был выражением наших эстетических взглядов и национальной самости, и живем в многоквартирном общежитии. Знаковый момент у Андрея Макаревича, властителя наших юношеских дум: «И живу я в старом-старом доме,// Из него выходят три окна». У нашего прошлого деревянного дома были зрячие окна с ресничками ставен. А сейчас, отказавшись от ставней, и поставив в окна решетки, мы сделали свои жилища похожими на тюрьмы.)

Сквозь трещины в старом дереве сочился пронзительный аромат времени, и это ощущение связывало нас с людьми прошлого, домовитыми, искусными, мастеровыми. Я уже не был дитя только шестидесятых годов беспощадного двадцатого века - обитатель силикатной пятиэтажки с плоским слепым фасадом и сумеречным рок-н-роллом. Я мог иными глазами взглянуть на еще встречающиеся на старых улочках родного города потемневшие от времени деревянные дома и обнаружить, сколь велико было искусство плотника, резчика по дереву, чье умение и по сей день продолжает восхищать нас.

Переселенцы из-за Урала принесли в Забайкалье технику строительства деревянных зданий с Поволжья и Архангельска, Вологды и Великого Устюга. По декору оконных наличников, резным балясинам, чудо-полотенцам, затейливой волюте вполне можно предположить, из каких мест мастера, неукоснительно соблюдавшие приемы народной архитектуры покинутой родины. Постепенно домовая резьба стала обогащаться заимствованием узоров старообрядческих сел, бурятскими орнаментами. Таким образом, в позапрошлом веке и рождалось нечто новое, оригинальное, свойственное только здешнему краю.

И я вынырнул из бесконечно возникающей сиюминутности, которая принуждала гордиться, что я учусь в школе, построенной из обломков разрушенной церкви - храма в честь русского святого, чьим именем я был наречен при рождении. История перестала быть картинкой в учебнике, нудным текстом, обреченным на механическое выучивание. Я стал жителем старого губернского города с собственной необычной культурой, новым коленом в уходящей в зримое прошлое череде поколений, оставляющих потомкам свидетельства собственной неповторимости.

И это всегда в последующем помогало мне жить. Оказавшись среди великолепия Сергиева Посада, на Великой китайской стене, в мире восточной экзотики Агинского Дацана, на каналах Амстердама или на крыше Эмпайр Стэйт Билдинг, я - у читинских собственная гордость - никогда не ощущал себя странно одетым дикарем с трудно произносимой фамилией.

Через много лет в 1989 году в городе вышел, наконец, каталог домовой резьбы по дереву «Чита узорчатая» - сборник гравюр и результат многолетних усилий читинского художника-графика Георгия Раздобреева, создавшего труд чрезвычайно ценный в архитектурно-историческом и краеведческом отношениях. Авторы предисловия к «Чите узорчатой» журналист Г.Богданов и краевед Г.Жеребцов и показали характерные особенности здешнего деревянного зодчества, весьма отличающегося от других сибирских городов.

При существовавшем в позапрошлом веке порядке вещей Чита старалась украсить свое лицо в резное деревянное кружево. Узоры по дереву, украшавшие здешние дома, стали неотъемлемой частью гражданской архитектуры, душой Читы. Читинские мастера плотницкого дела в своем искусстве украшать жилища поражали всякого, кто приезжал в наш город.

И охочие до рукотворной красоты сибиряки украшали дома на особицу, всяк на свой манер. Навеянные их фантазией резные узоры, точно кружева, ложились на широкие настенные пояса, карнизные подзоры, оконные ставни и наличники, двери и веранды, изумляя мелодичностью рисунка.

Эти узоры принесли с собой раскольники, вольнодумцы, кочевой люд, прослышавший о сибирской вольнице, которой испокон веку дорожил наш русский человек. Поэтому деревянное зодчество Читы имеет свой колорит, образность, особое богатство художественных приемов. Уходя своими корнями в глубь веков, читинская резьба по дереву впитала в себя архитектурные стили разных времен и культуру многих национальностей, оставаясь русским народным искусством по своей декоративной сути.

К сожалению, деревянное зодчество Читы, если не брать в расчет «Читы узорчатой», так и не стало предметом серьезных усилий по сохранению культурного своеобразия города. Свой путь земной пройдя до половины, я с грустью наблюдаю, как бесценные шедевры родного города гибнут и под ножом бульдозера, освобождая жадным застройщикам место для примитивного коммерческого жилья, и просто от ветхости и невнимания со стороны нынешних хозяев, лишний раз доказывая правоту Иосифа Бродского, который считал время функцией смерти.

Крайне редки музейные экспозиции, где можно было бы собирать и знакомить общество, если не с целыми творениями народных мастеров по дереву, имена которых большей частью забыты за давностью лет, то хотя бы с отдельными фрагментами их работ, чтобы как-то сохранить этот мостик между нашим миром и прошлым.

Мне иногда приходит на ум, что на оккупированных в Великую Отечественную войну территориях нашей страны действовали специальные инженерные части СС, в задачу которых входило уничтожение культурного достояния русских: фашистские идеологи руководствовались нацистской доктриной, что народ, утративший памятники своей культуры через пару поколений перестает существовать как нация.

Если мы не сохраним образы читинского деревянного зодчества, шедевры подлинного народного искусства - глубоко национального и самобытного - они просто канут в Лету и будущие поколения никогда не узнают искусства своих собственных предков. Поэтому иногда по выходным я, вооруженный фотоаппаратом и штативом, выхожу в родной город и снимаю его интимные уголки, наполненные старой любовью к жизни читинцев прошлого, едва сохранившиеся до наших веселых дней. Просто так, для радости коллекционирования и творчества и в благодарную память. Такое замечательное искусство фотографии - зданий не будет, а снимки останутся.

Такая своеобразная игра со смертью - сохранить национальные памятники иногда нельзя, но можно попытаться сохранить национальную память, без которой не способно родиться чувство Родины.














Читинский искусствовед Елена Иманакова считает, что мы выехали из собственного дома, который был выражением наших эстетических взглядов и национальной самости, и живем в многоквартирном общежитии

фото автора



Эта статья опубликована на сайте Забайкальское информационное агентство
http://www.zabinfo.ru/